Очерки Днестра Афанасьева-Чужбинского

Автор: admin

Переправляясь из Старой Ушицы снова в Бессарабию к селению Корманю, и следуя вниз по берегу я остановился только в селении Ломачинцах, как для отдыха, так и потому, что в его окрестностях предстояло мне познакомиться и с древними пещерами, и с еврейской колонией, и с местечком Калюсом (Под. губ[1].), наконец, с несколькими десятками липован[2] в Белоусовке. К счастью в Ломачинцах жил образованный русский помещик, Е.М. К-ий [Крупенский], и в семействе его чрезвычайно приятно проходили мои вечера после дневных трудов и скитаний. Помещик делал для меня всевозможные облегчения в моих поисках, и я не помню подобной стоянки в целой Бессарабии.

Большое село Ломачинцы замечательно тем, что по всей этой местности от Хотина до Сорок, нигде нет такого превосходного строевого леса, а так как экономия отпускает его по дешёвой цене своим царанам[3], то и крестьянские усадьбы отличаются здесь прочностью и удобством. Всё селение, почти покрытое сплошными садами и разбросанное по оврагам, так и просится под карандаш живописца.

Как раз в то время царане собирались на митинги по случаю перехода от поссесора  к управлению самого владельца, и мне удалось видеть эти чисто народные сходки не в качестве официального лица, а как простому зрителю. Сходки эти происходили около корчмы, возле которой я и присутствовал. Притом же у меня было несколько знакомых царан, которых я постарался задобрить, и посредством их  пустить молву по селению, что не имею ничего общего ни с чиновниками, ни с помещиками, а делаю своё дело по Днестру и любопытствую только узнать народные нравы и обычаи. Я видел мирские сходки в Великороссии, где народ собирался для передела земли, но там спор, шум, ссоры оставляли во мне неприятное впечатление. Случилось мне видеть громаду и в Малороссии при выборе старшин, но и здесь дело происходило не без крика и ссор, потому что у каждого кандидата была своя партия; и эти сходки не оставляли во мне отрадного воспоминания.

Но в Ломачинцах, могу сказать, в первый раз я видел нашего простолюдина в толпе равных, где общий интерес одинаково руководил всеми и где какие бы ни были домашние дрязги и личности уступали место серьёзному разговору. Мне чрезвычайно было любопытно присутствовать при подобном собрании, на которое являлись представители семейств для обсуждения общественного дела. По крайней мере, мне казалось, что на ломачинской сходке исчезли все различия – и богато одетый руснак[4] подходил дружески к соседу в вытертой свите, и старик без обычного резонёрства разговаривал с молодым, и долго народ беседовал отдельными кружками. Я позабыл, однако же, сказать о поводе этих митингов. Е. М. К-ий по какому-то поводу хотел отобрать имение от посессора[5], следовательно, царанам приходилось применять условия, и хоть контракт, предлагаемый настоящим помещиком был гораздо либеральнее прежнего, однако они не решились принять его без основательного обсуждения.

О быте бессарабского царанина читатель имеет понятие из первых глав и знает, что крестьянин этот стеснен общими положениями, и потому нет ничего удивительного, если он недоверчиво смотрит на самые выгодные условия самого гуманного помещика, подозревая непременно запасную мысль со стороны последнего. Из предварительных разговоров с крестьянами я знал, что они были недовольны посессорским управлением и нетерпеливо желали войти в непосредственные отношения с настоящим владельцем, о котором отзывались очень хорошо; но в решительную минуту призадумались.

Я сидел с двумя пожилыми руснаками, из которых с одним долго как-то беседовал в поле, а с другим познакомился у своей хозяйки. Входя поочерёдно в кружки, они сообщили мне ход дела. Но меня интересовал не исход вопроса, потому что я был уверен в согласии громады на условия, а хотелось послушать народных ораторов, которые должны же были овладеть общим вниманием.

Понятно, что у помещика сторонников быть не могло, ибо каждый царанин имел свою долю интереса в общественном деле, а разногласие могло возникать только от различного понимания предмета и от большей или меньшей степени своекорыстия. Совещание отдельных кружков происходило очень долго, так что я начал терять терпение. Наконец мало по малу кружки смешивались, народ переходил из одного в другой, обыкновенный говор, издали походивший на гуденье пчёл в улье, становился явственнее, и скоро толпа сгустилась в плотную массу, из которой выделился приземистый немолодой руснак и снял шапку перед громадой. Это был царанин лет под пятьдесят с худощавым приятным лицом, одетый не богато, ни бедно, с длинными светлыми волосами и быстрым проницательным взглядом. Когда он поклонился собранию и потом величаво  надел шапку, вся громада смолкла, так что на площадке, где раздалась гул, не слышно было слова и только вокруг, где стояли женщины и дети, явственнее начали раздаваться голоса, выражавшие совсем другие интересы… Я старался не проронить ни одного слова. Руснак чистым, звучным голосам начал держать речь. Для большей ясности я передам её по-русски.

— Вы хотите знать, как я думаю. Хорошо, я скажу вам, как я думаю. Вокруг нас, по всему уезду, царане и нет казённых крестьян — стало быть, можно было насмотреться, как и  где живут люди. Не знаю, видел ли кто, чтоб царанинину было хорошо, а я, признаться не видел и не слышал. Значит, нашему брату «куда не кинь – все клин» – лучше ничего не выдумаешь. Наш помещик никогда не притеснял нас, как другие, а иной раз оглядывался на какого-нибудь бедняка или кого постигала беда. Мы знаем, что есть хуже – стало быть надо взять его пунты[6] (принять его условия).

Оратор кончил, и вокруг него заволновалась толпа и снова зашумела. Через несколько времени вышел вперёд высокий руснак с проседью. Он говорил громче и сохранял суровое выражение лица. Он налегал на необходимость требовать у помещика некоторых облегчений и заключить, что, хоть он и не надеется на успех, однако, не мешает потребовать.

— Не будет из этого ничего, отозвалось несколько человек, и ещё не рассердился бы он.

Тут произошёл лёгкий спор консерватизма с либерализмом, но решено было однако же, прежде принятия условий попросить небольших льгот, и для этого выбраны были депутаты, которых тотчас же и угостила громада.

Видел я потом этих самых царан во двор у помещика. Е. М. К-ий стоял посреди них и разговаривал с ними миролюбиво по-руснацки. В общем смысле его условия  были приняты, шло дело о некоторых частностях улаженных однако-ж так, чтоб впоследствии не могло возникнуть обоюдных недоразумений.

Несмотря на то, что царане вообще народ угнетённый и запуганный, я не заметил между ломачинскими руснаками ни подобострастия, ни низкопоклонничества. Громада вела себя с достоинством и, мне даже показалось, с сознанием, что владелец принимал участие в их интересах.

Вообще пребывание в Ломачинцах оставило во мне самое отрадное впечатление, и я могу сказать, положа руку на сердце, что нигде в Бессарабии я не видел такого довольствия в быту помещичьего крестьянина и отсутствия тех злоупотреблений, которые сплошь и рядом существуют во владельческих селениях.

К западу от Ломачинец через густой лес лежит не­большая деревенька Непоротово, возле которой находятся заме­чательный пещеры. В одно утро отправился я туда на поиски в сопровождении смышленого парня. Перейдя поле, а потом лес, мы подошли к небольшому плетню, окружавшему красивый виноградник. За оградой стояла хата, где помещался с семейством сторож отставной или бессрочный солдат, у которого надо было- спросить позволения пройти к пещерам через сад, иначе нам предстоял длинный путь в обход и тяжелая дорога. Сторож не только не оказал сопротивление, а предложил проводить нас и показать все любопытное.

Пейзаж, описанный Афанасьевым

Миновав виноградник и пробравшись прямо по траве к обрыву, мы нашли одну продольную тропинку, по которой сде­лали еще шагов сорок. Тропинка эта вела к Днестру и представляла необыкновенно крутой спуск, по которому можно было идти только потому, что по обеим сторонам росли деревья, но они же скрывали вид на реку, так что незнакомому с местностью неизвестно ни степени высоты, на которой находишься, ни против какого места подольского берега лежит эта дорога. Оставаясь на одной площадке, проводник раздвинул ветви и пригласил меня следовать за собою. Цепляясь кое-как за сучья и камни, мы вышли наконец на широкую дорогу, подымавшуюся под другим углом и пошли налево, назад в гору, под нависшими скалами самых прихотливых очертаний. Неожиданно проводник поворотил вправо, взлез на уступ и предложил мне сделать то же. Секунда – и передо мной открылась великолепная панорама приднестровья.

Мы очутились на вершине выдавшегося утеса, который висел саженях в восьмидесяти над рекою, образуя острый угол скалы, поворачивающей в огромное ущелье, спускающееся в днестровскую долину. Несколько аршин выше – и начинались известные пещеры, куда уже легко было добраться по уступам.

Пещеры эти, в которых, по словам местных жителей, был монастырь, и, сколько мне известно, монастырь раскольничий, интересны если не по остаткам древностей, то по своему оригинальному устройству. Представьте себе довольно широкую галерею, вырубленную в горе и поддерживаемую натуральными столбами. В углублении есть несколько нишей, с вырезанными в стенах крестами, и вот все, что представляется взорам путешественника. По словам одного грека помещика, подобные пещеры относятся к первым векам христианства, когда христиане, преследуемые язычниками, скрывались в неприступных местах для отправления своего богослужения. Мне кажется, даже это могли быть и просто жилища дикарей, хотя и не выдаю этой гипотезы за истину. Впоследствии, конечно, не могло быть мест более удобных для раскольничьих монастырей, во время переселения раскольников из России.

Пещера возле Непоротова чтиться, однако же окрестными жителями как место бывшей святыни, и проводник мне рассказывал, что иногда народ приходит сюда на поклонение и некоторые набожные старушки прилепляют к камням восковые свечи. Следы угля и золы проводник мне объяснял, говоря, что это дело пастухов, которые в ненастную, холодную погоду забираются под галерею, разводят огонь и греются, а иногда готовят пищу. Но на этой галерее можно просидеть долго с большим удовольствием. Вид на далёкую окрестность, красота утёсов, яркая зелень леса, идущего уступами к реке, за которыми правильными рядами зеленеют поля кукурузы, вдали, за холмом, белеющие костел и палаццо в  местечке Калюсе – всё это в состоянии занять даже и того, кто привык к пейзажам Приднестровья.

К довершению картины несколько больших орлов, шумя крыльями, хотели спуститься на скалу, но увидя нас, поспешно давали крутой поворот и уносились выше спиральными кругами. Порода здешних орлов гораздо крупнее тех, каких мне удалось видеть по берегам Днепра. По словам проводника, они живут в соседнем ущелье и не прочь полакомиться домашней птицей.

Отдыхая на углу галереи у высокого столба, откуда мне были видны приднестровские пейзажи и вся глубина дикого ущелья, я с удовольствием подумал, что могу еще придти сюда полюбоваться дивной даровой панорамой, но зная из опыта утомительную дорогу, начал расспрашивать у проводника нельзя ли как-нибудь пробраться из саду, как-нибудь прямее.

— Мы ходим, отвечал он, только надо привычному человеку.

— А близко?

— Да только подняться на гребень, и в саду.

Я просил меня обратно вести кратчайшим путем, который оказался тут же возле пещеры. Опасности большой нет, потому, что узкий проход по каменному косогору имеет несколько довольно прочных уступов, на которые ступать хорошо, и только требуется немного присутствия духа или, лучше сказать, привычки не теряться, идя несколько шагов по окраине пропасти. Вылезать на гребень можно даже без особых усилий.<…>

Пользуясь близостью селения Белоусовки, мне хотелось посмотреть на быт липован, хоть поверхностно, хоть мимоходом, потому что я не имел никакого предлога пожить несколько времени между ними. Самый удобный для этого случай представила мне поездка на ярмарку в местечко Сокиряны, куда путь лежит через Белоусовку, и я приостановился на липованской половине, упросившись в одной избе отдохнуть с дороги.

Дородная молодая женщина пустила  меня в большую чистую комнату и осталась разговаривать со мною. Все почти мужчины выехали на ярмарку, так что моя попытка не увенчалась успехом. Какой-то старик, однако ж, зашел в избу и, косясь, посмотрел на мою особу. Я попросил молока и хлеба, что охотно было исполнено хозяйкой, но хоть у нее много видел я в поставце посуды, она выходила куда-то и принесла с собою миску и ложку. Мужской и женский костюмы, утварь, хозяйственные принадлежности, виденные мною на дворе, все было по образцу великорусскому. Старик родился уже здесь и, по его словам, не знал — от­куда вышли его предки, хоть я и подозреваю, что он просто не хотел мне сказать этого. Он, однако ж, расспрашивал не чиновник ли я, зачем заехал в их сторону и проч. Поиск мой оказался весьма неудачным, потому что в другие избы входить было бы неловко, и я ограничился расспросами о хо­зяйстве, промышленности, на что получил самые неопределен­ные, уклончивые ответы. «Жить, мол, нам хорошо, никто не обижает, урожай год на год не приходится, мы никуда не ездим», вот и все.

Старообрядческая церковь в селе Белоусовка

Конечно я знал, что белоусовские липоване имеют сношения с своими единоверцами не только в Бессарабии и Херсонской губернии, но и в Австрии, одна­ко расспрашивать об этом не было никакой возможности. Я намекал, что видел липован в Хотине и Грубной, однако это ни к чему не послужило. Старик обменивался с хозяйкой беглыми взорами, из которых я понял, что в Белоусовке мне делать нечего. Перед отъездом я едва мог уговорить хозяйку взять с меня деньги за молоко, от которых она отказывалась под тем предлогом, что каждый обязан накормить и напоить дорожного. Я прошёлся пешком по деревне и мигом перенёсся в Великороссию, и хоть собственно избы лишены северного характера, но все хозяйственные постройки и принадлежности резко отличаются от бессарабских. Светловолосые мальчишки в красных рубашках с косым воротом, подпоясанные ниже живота, с кнутиками играли в лошадки; девочки в одних рубашонках, но с платочками на головах, разделяли их своих братьев и весёлым смехом оглашали улицу.

Местечко Сокиряны (офиц. Сикуряны), весь рынок которого застроен большими еврейскими домами, представляло во время ярмарки необыкновенное движение. Вся площадь и прилегавшие улицы были запружены повозками и народам, состоявшим из трёх национальностей: руснацкой, молдавской и еврейской. В толпе ходили владельческие и посессорские семейства, отделявшиеся от массы нарядами, приемами и некоторой спесью. Ярмарка была, собственно, так называемая чорная, где преимущественно продавался скот, но как Сокиряне в последнее время начали соперничать с Бричанами, то у местных евреев можно найти всякую контрабанду, и в лавках вы достанете все, что угодно.

Один из оставшихся старых еврейских домов в городе Сокиряны (современный вид)

Но меня интересовало мол­давское племя, с которым скоро приходилось познакомиться. Тип похож на малорусский, только женщины вообще очень красивы, и, несмотря на полевые работы, умеют сохранять свои миловидные лица от загара, закрываясь платками и особого рода покрывалами. Говор смешанных наречий приятно действовал на мои слух и нельзя было не удивляться способности евреев, разговаривавших на трех языках также свободно как на своем собственном. Считаю лишним упо­мянуть, что на ярмарке я слышал ругательные фразы необык­новенно интересной конструкции. Молдаване в этом отношении весьма искусные специалисты, и если неприличная брань вошла в плоть и кров руснаков, то последние этим обязаны — молдаванам. Начатками моих слабых познаний в молдавском языке, были именно бранные слова, потому что, раздаваясь ежеминутно в моих ушах, они оставались невольно на па­мяти, в то время, когда я даже не знал их содержания.

За исключением нового для меня элемента, сокирянская ярмарка не отличается много от прочих сельских ярмарок, и потому считаю излишне вдаваться в подробное описание, тем более, что, не зная по-молдавски, я не мог подслушать никаких интересных разговоров. Я заметил только одно, что евреи и некоторые руснаки говорили по-молдавски, но последние иначе не выражались, как на своём языке, и всё, к кому я из них не обращался с вопросами, отвечали мне: нушти (не знаю).

Следуя берегом из Ломачинец, я уже начал встречать виноградники, которые до сих пор попадались ещё как роскошь, но, чем далее вниз, тем делались чаще и начали становиться предметом промышленности.

Между селениями Ожевом и Наславча один помещик просил даже моего содействия – не в состоянии ли я помочь царанам по этому случаю. Путейское ведомство[7] вздумало хлопотать о бечёвнике[8], вследствие положения, что вдоль судоходных рек, берега на расстоянии десяти сажень должны быть очищены от деревьев для облегчения бечевого пути, и собирались рубить виноградные сады, прилегавшие к самому берегу. Разумеется, я не мог оказать никакой помощи, хотя мне и очень видно было, что собирались приложить букву закона там, где она противоречить истинному его смыслу…».

А. Афанасьев-Чужбинский

Публикация по: Афанасьев-Чужбинский А. Поездка в Южную Россию. – Ч. 2:  Очерки Днестра. – СПб., 1863. – С. 197 – 207.

Справка: Александр Степанович Афанасьев-Чужбинский (настоящая фамилия Афанасьев; 28 февраля (12 марта) 1816, село Исковцы Лубенского уезда Полтавской губернии. Умер в 1875 г. в Санкт-Петербурге. Русский и украинский поэт, писатель, переводчик, этнограф; писал на русском и украинском языках, переводил с польского и французского языков.


[1] Подольская губерния

[2] липоване – русские староверы, «раскольники»

[3] свободные крестьяне Бессарабии

[4] в данном случае под словом «руснак» имеется в виду местный житель, говорящий на местном диалекте украинского языка

[5] посессор — арендатор земельного участка

[6] исковерканное слово «пункты».

[7] ведомство путей сообщения

[8] бечевник – тягловый способ перемещения речных суден против течения   с XVI до конца XIX веков. Наемные рабочие (бурлаки), идя по берегу (по т. н. бечевнику), тянули при помощи бечевы речное судно против течения.

Залиште свій коментар