1917 рік: «Випадкова зустріч» у селі Непоротове

Автор: admin

Представляємо вашій увазі невеликий художній твір, який був написаний у квітні 1918 року маловідомим автором Дмитром Перепьолкіним — після його короткочасного проживання в селі Непоротове у 1917 році. Цей твір не є особливо цінним історичним документом і не має якоїсь унікальної літературної цінності. Та це не позбавляє можливості бачити в ньому історико-літературний пам’ятник з точки зору краєзнавства, адже він передає невеличкий фрагмент життя села Непоротове та його мешканців другого десятиліття XX-го століття.

Ми не стали перекладати твір і публікуємо його в оригіналі – в тому вигляді, в якому він був опублікований в щотижневому літературно-художньому часопису «Естетика» у 1918 році. Публікація в журналі, що цілком природно, була здійснена за правилами російської, так званої, дореформеної орфографії (або дореволюційної орфографії). Тому пояснимо: літера «і» вимовлялася як і; «ѣ» (ѣ) – вимовлялася як є; літера «ъ» писалася на кінці слів після приголосних і не читалася, на противагу «ь» на кінці слів, який пом’якшує приголосні звуки.

 

&&&

Случайная встрѣча

 

Посвящаю Ганночкѣ.

 

Отъ бывшей австрійской границы до Могилева Подольска Днѣстръ дѣлаетъ много много большихъ зигзаговъ, поворотовъ и, быстрый, торопясь куда-то уйти, топчется все время почти на одномъ мѣстѣ. Между нѣкоторыми селами, стоящими на берегу, по сухому верстъ семь-восемь, а по Днѣстру тридцать-сорокъ, а то и больше.

Мечется онъ среди отроговъ Карпатъ, желая скорѣе притти къ морю; но каменныя скалы становятся на его пути и гордо смотрятъ на него съ своей высоты и смѣются сухимъ стукомъ сваливающихся съ вершинъ камней.

И злится Днѣстръ, и шумитъ, и волнуется, но трудно осилить ему гордыхъ великановъ (онъ это знаетъ), и ищетъ дорогу къ морю, бросаясь то вправо, то влѣво. А тамъ снова скалы и снова борьба.

Но когда скалы окружаютъ его со всѣхъ сторонъ, и онъ видитъ, что выходъ только одинъ: во что бы то ни стало разорвать ихъ желѣзное кольцо, онъ съ дикой яростью набрасывается на нихъ и, напрягая всѣ силы, всю мощь, разрываетъ ихъ, пѣнясь, бурля и волнуясь.

Уныло и мрачно стоятъ въ этомъ мѣстѣ скалы безплодныя, сѣрыя, разсѣченныя быстрымъ потокомъ Днѣстра, торжествующимъ свою побѣду.

Тамъ, гдѣ Днѣстръ, вырвавшись изъ скалъ, выходитъ на равнину, на правомъ берегу его, расположившись отчасти по склону горы, отчасти по равнинѣ, стоитъ село Непоротово. Отъ ближайшей желѣзно-дорожной станціи Романкоуцы верстъ восемнадцать, а отъ ближайшаго уѣзднаго города верстъ пятьдесятъ.

Въ серединѣ села бѣленькая, маленькая, деревянная церковь, школа, а кругомъ хатки такія-же бѣленькія, чистыя уютныя.

День былъ тихій тихій. Снѣгъ медленно, не торопясь, большими хлопьями ровно падалъ на землю. Къ вечеру онъ пересталъ.

Темно-синимъ стало небо, и горы кругомъ синеватолиловыми.

По дорогѣ отъ станціи съ горы медленно спускались четверо крестьянскихъ саней. На переднихъ, размѣстившись какъ попало, лишь бы было теплѣе, сидѣли пятеро студентовъ товарищей по институту, а на остальныхъ рабочіе и инструменты, нужные для производства рѣчныхъ изысканій.

Около школы остановились.

Привлеченная небывалой картиной, вышла учительница. Студенты, перебивая другъ друга, спрашивали, гдѣ можно будетъ переночевать. Она сказала. Но всѣмъ очень не хотѣлось садиться снова въ сани. Отъ долгой дороги ноги и руки окоченѣли хотѣлось поскорѣе въ тепло. Но почемуто стояли всѣ и смотрѣли по сторонамъ.

Борисъ Федоровичъ, какъ только вышла учительница, смѣрилъ взглядомъ всю ея худенькую, стройную фигурку, закутанную въ теплую шаль, молча уставился въ ея черные блестящіе глаза и стоялъ неподвижно.

А въ груди ныло что-то толмительно сладкое, ожидающее.

Она замѣтила его взглядъ, робко опустила большія черныя рѣсницы и убѣжала.

Ночевать пришлось въ еврейской взъѣжжей квартирѣ. Рабочіе размѣстились по крестьянскимъ хатамъ. Суббота. Пришлось самимъ чистить и варить картофель, раздувать самоваръ. Кругомъ грязь, специфическая, еврейская. Наскоро поѣли, напились чаю. Кто гдѣ могъ, па засаленныхъ,диванахъ съ клопами, кое какъ размѣстились и, послѣ двухъ дней дороги, измученные уснули, какъ мертвые.

Утромъ нашли для себя чистенькую крестьянскую хату. На стѣнахъ висѣли самотканные разноцвѣтные шерстяные ковры. На образахъ бѣлыя, вышитыя полотенца. Желтый глиняный полъ.

Пока не привезли изъ г. М… лодки и другія приспособленія, безъ которыхъ нельзя было начать работъ, ходили они по окрестностямъ пятеро съ однимъ ружьемъ.

Горы, чуть покрытыя снѣгомъ и колючимъ мелкимъ кустарникомъ, были скользки. Взбирались на четверенькахъ. Зайцы такъ и выскакивали изъ подъ ногъ, а тотъ счастливецъ, что несъ ружье, становился въ позу, чтобы стрѣлять, и скатывался вмѣстѣ съ ружьемъ внизъ. А зайцы перебѣгали отъ одного камня къ другому.

А то на вершинѣ появится красивый, стройный, дикій козелъ, безразлично посмотрятъ на нихъ, ползущихъ внизу, и пропадетъ. Только кусты потрескиваютъ ему вслѣдъ, да камень, неосторожно толкнутый имъ, покатится внизъ, прошуршитъ и снова тихо.

По вечерамъ играли въ карты долго, нудно, иногда до утра, и проигрывали другъ другу получение ими авансы. Какъ-то, проходя по селу, Борисъ Федоровичъ встрѣтилъ мальчугана съ книжками.

— Ты, хлопчикъ, изъ школы?

— А шо?

— Какь зовутъ вашу учительницу?

— Вера Ивановна!

— А шо?

— Ничего. Такъ.

— Вѣра Ивановна, Вѣра Ивановна, — Вѣрочка повторялъ онъ про себя. И черные блестящіе глаза на худенькомъ личикѣ смотрятъ на него пристально, пристально. И радостно, и грустно почему-то. Можетъ быть, потому, что она такая еще далекая.

Яркое февральское солнце на ясномъ небѣ. Грѣетъ тепло тепло. Снѣгъ почти уже стаялъ, да его здѣсь и не бываетъ много. Липкая, тягучая, глубокая грязь на улицахъ.

Борисъ Федоровичъ идетъ, еле передвигая ноги, и онѣ у него большія, большія. Видно, что ему трудно итти, а на лицѣ улыбка радостная. И не то раннему весеннему солнцу онъ улыбается, не то чему-то другому.

Только-что пришли съ работы. Усталые, грязные цѣлый день приходилось лазить по берегамъ. по скользкимъ глинистымъ.

Рабочій Михаилъ, угрюмый, лѣнивый хохолъ, исполняющій у нихъ обязанности всякой прислуги, поочередно обчистилъ всѣмъ сапоги, чтобы полегче были, кое-какь помылъ заскорузлые пальцы и сталъ подавать обѣдъ. Поставилъ на столъ, покрытый засаленной клеенкой, щи въ глиняномъ горшкѣ и топчется, переступая съ ноги на ногу, почему всѣ знаютъ, что Михаилъ хочетъ что-то сказать.

— Ты что, Михаилъ? – спросилъ начальникъ партіи, студентъ Сергѣй Александровичъ.

— Да тамъ вонъ пришелъ!

— Кто пришелъ?

— Отъ пана изъ экономіи.

— Ну, пусть сюда идетъ!

Михаилъ потоптался еще немного на мѣстѣ и вышелъ.

Въ дверь ввалился огромный, упитанный хохолъ, судя по костюму, служившій и по городамъ.

— Паничи! Панъ проситъ, чтобы вы приходили къ намъ!

— Когда? спросили сразу нѣсколько голосовъ.

— Нынѣ вечеромъ.

— Хорошо, придемъ! Скажи, что благодарятъ за приглашеніе! Отвѣтилъ за всѣхъ Тадеушъ Владиславовичъ.

Хохолъ постоялъ немного у двери, любуясь, какое впечатлѣніе произвелъ своимъ приглашеніемъ и, не торопясь вышелъ.

— Ишь, чертъ, только что додумался познакомиться съ культурными людьми — со злобой выпалилъ Георгій Дмитріевичъ – раньше-то не догадался!

До конца обѣда говорили, то о самомъ помѣщикѣ, толстомъ, медлительномъ, похожемъ на медвѣдя; то о его женѣ молодой, хорошенькой, полненькой шатенкѣ; то о какойто барышнѣ, которую видѣли у ихъ дома.

Часовъ въ семь стали собираться. Раскрыли свои убогіе запыленные чемоданчики и выбирали изъ нихъ все самое лучшее.

Борисъ Федоровичъ, молчавшій все время за обѣдомъ, сидѣлъ въ той же позѣ за столомъ, смотрѣлъ на суету вокругъ и думал.

— Сегодня! Обязательно сегодня!

— Ты что же, Борисъ Федоровичъ, не пойдешь что-ли? — обратился къ нему Тадеушъ Владиславовичъ.

— Нѣтъ. Не хочется что-то.

— Ну, вотъ еще выдумалъ! Пойдемъ, хоть на ужинъ накажешь! — говорилъ Георгій Дмитріевичъ, — застегивая пуговицы на чистенькой, но довольно помятой въ чемоданѣ курткѣ.

— Нѣтъ. Не пойду!

— Ну, и чертъ съ тобой!

Когда всѣ ушли, Борисъ Федоровичъ сидѣлъ все и думалъ: итти или не итти. Но уже чувствовалъ, что обязательно пойдетъ, не можетъ не пойти.

Наскоро одѣлъ кожаную куртку и, какъ былъ въ рабочемъ костюмѣ, такъ и пошелъ.

Когда онъ вышелъ на улицу, черная, теплая ночь охватила его со всѣхъ сторонъ и не видно было ни дороги, ни улицъ. Кое-гдѣ мелькали огоньки въ окнахъ. Лѣниво лаяли собаки вдали. На далекомъ небѣ горѣли крупныя, яркія звѣзды, и странно было, что тамъ наверху такъ свѣтло, а на землѣ тьма. Шелъ онъ поближе къ хатамъ; ноги вязли въ жидкой грязи, и вода хлюпала. Чѣмъ ближе подходилъ къ школѣ, тѣмъ сильнѣе чувствовалъ, какъ нервная дрожь пробѣгаетъ у него подъ сердцемъ.

Школа. Въ лѣвой половинѣ два окна, завѣшанныя бѣленькими занавѣсками, тускло освѣщены. Вошелъ на крыльцо. Постучалъ. И въ этотъ моментъ мысль:

— А что если у нее кто-нибудь есть, какъ я прежде не подумалъ объ этомъ. Вотъ, дуракъ!

Хлопнула дверь. Кто-то выбѣжалъ въ сѣни, шлепая босыми ногами, и дѣтскій голосъ спросилъ:

— Кто тутъ?

— Вѣра Ивановна дома?

— Дома.

— Скажите, что пришелъ студентъ!

— Ладно.

Опять быстро зашлепали босыя ноги. Хлопнула дверь. Черезъ минуту, отпирая дверь, говоритъ:

— Идите!

Въ сѣняхъ онъ нащупалъ ногами какую-то рогожу и вытеръ сапоги. Налѣво открылась дверь въ полуосвѣщенную маленькую комнату кухню. Прошелъ дальше.

У стола, съ давно потухшимъ самоваромъ стояла она, закутанная въ шаль, растерянная, смущенная.

— Борисъ Федоровичъ Орловъ сказалъ онъ отчетливо, протягивая руку.

Она что-то прошептала неразборчиво и опустила глаза. Такъ стояли они нѣсколько секундъ: онъ въ упоръ смотрѣлъ на черныя, длинныя, немного вздрагивающія, рѣсницы, а она, не поднимая глазъ, держалась рукой за столъ.

— Простите, что я такъ пришелъ, незванно началъ онъ и запнулся.

— Ничего, ничего, садитесь!

Весь вечеръ сидѣли они, перебрасываясь ничего незначащами, ненужными имъ, чужими фразами. А въ глазахъ свѣтлилась радость, еще смутная, несознаваемая ими самими. И когда на мгновеніе взоры ихъ встрѣчались, — ея ищущій, зовущій, пронизывающій, а его мягкій, ласкающій, обѣщающій счастье, они подолгу смотрѣли другъ другу въ глаза и забывали — о чемъ говорили.

Тягуче, однообразно, скрипя при каждомъ взмахѣ, тикали на стѣнѣ часы съ одной гирькой.

Подъ поломъ гдѣ то скреблась мышь: то торопливо, настойчиво, то скучно, ненужно медленно, безнадежно. Съ печки изъ кухни доносилось ровное дыханіе спящей дѣвочки-прислуги.

И когда стрѣлки часовъ встали веритикально, дѣля циферблатъ пополамъ, онъ взялъ фуражку и, прощаясь, задержалъ ея маленькую, горячую руку въ своей.

— Вы, Вѣра Ивановна, разрѣшите мнѣ иногда приходить къ вамъ?

— Пожалуйста! Я буду очень рада! Вѣдь я здѣсь совсѣмъ одна!

Она проводила его до двери и, когда онъ сошелъ уже съ крыльца, почти шопотомъ сказала:

— Приходите! Я буду ждать!

Съ этого дня, и Борисъ Федоровичъ, занятый цѣлый день на берегу, и Вѣра Ивановна, занимаясь съ лохматыми, грязными, крикливыми ребятишками, оба ждали съ нетерпѣніемъ вечера.

И когда контуры окрестныхъ горъ, трепетавшіе въ синеватомъ вечернемъ сумракѣ, пропадали въ ночной темнотѣ, а въ хатахъ зажигались огоньки, одиноко, желтоватыми, слабыми полосками, уходящими въ даль, и на синемъ высокомъ небѣ звѣзды горѣли все ярче, ярче онъ приходилъ къ ней.

И слова ихъ, день ото дня, становились проще, искреннѣе.

Она говорила, какъ тяжело здѣсь жить одинокой, далекой отъ яркой, разнообразной, пестрой жизни, отъ умныхъ и интересныхъ людей.

— Борисъ Федоровичъ, а вѣдь и я думала жить красиво, да думаю еще и теперь… потому-что хочу! Когда я была еще въ гимназіи, я все думала, что это не настоящая жизнь, что настоящая жизнь будетъ потомъ, когда я буду свободной, тогда и жизнь должна быть радостно сказочной. А вотъ видите, я только еще второй годъ учительницей, а, какая я стала… нервная, можетъ быть, потому, что желанія яркія, безумно-огненныя, неудовлетворены. Можетъ быть, и съ дѣтьми поэтому я бываю иногда грубой, рѣзкой, раздражительной. И они смотрятъ на меня своими ясными, испуганными, непонимающими глазами и не знаютъ, почему я съ ними, то ласковая, нѣжная, то грубая, злая. А вы знаете, какъ мнѣ ихъ жалко потомъ! Я приду вотъ сюда и плачу…

И большіе, черные глаза у нея блестѣли, какъ звѣзды, — не то отъ навернувшихся слезъ, не то просто отъ глубокихъ нервныхъ переживаній.

Онъ сидѣлъ, напротивъ, на простомъ некрашеномъ табуретѣ, по привычкѣ слегка раскачиваясь взадъ я впередъ, курилъ одну папиросу за другой, смотрѣлъ въ ея возбужденные глаза, на непослушную прядь черныхъ волосъ и чувствовалъ что она ему близкая близкая, дорогая. И зналъ онъ, что права она, и не одна она плачетъ здѣсь, а много -много ихъ молодыхъ, сильныхъ, жаждущихъ жизни, плачутъ по глухимъ угламъ Россіи. Но, чтобы хоть чѣмъ нибудь утѣшить ея страданія, онъ говорилъ.

— Вѣра… Вѣра Ивановна! Когда вамъ особенно грустно, вы смотритѣ на темно синее небо, на горы, на солнце красота успокаиваетъ, а ее здѣсь у васъ такъ много.

Да, да… солнце, небо, горы. Когда я смотрю на все это, меня только сильнѣе раздражаетъ эта красота! Зачѣмъ она здѣсь!? скажите, кто ее чувствуетъ, понимаетъ, можетъ быть, вотъ вы, случайно заброшенные сюда изъ большого города! А вотъ вы уѣдете, и снова она будетъ мертвая, ненужная никому… Я хочу, чтобы хоть немножко красоты, радости было для меня, моей собственной, вотъ здѣсь, въ сердцѣ… любви хочу!..

Послѣднія слова, какъ стонъ, вырвались изъ ея больного сердца, она закрыла лицо руками, упала головой на столъ и худенькія плечики ея вздрагивали.

Борись Федоровичъ подошелъ, обнялъ ее и поцѣловалъ въ голову.

Вѣрочка! вѣдь ты чувствуешь, что я люблю тебя!?

— Да, Боря! сквозь слезы, не поднимая головы, — отвѣтила она.

Онъ поднялъ ее на руки, какъ ребенка, перенесъ на постель и цѣловалъ губы, глаза, всю ее.

А она радостно улыбалась ему: какъ цвѣты улыбаются восходящему солнцу, и слезы, не переставая, катились у нея изъ глазъ, не то отъ радости, не то еще отъ недавнихъ страданій.

Взошла луна и блѣдными косыми лучами освѣтила комнату. А они, крѣпко прижавшись другъ къ другу, цѣловались, — и глубокимъ счастьемъ полны были ихъ сердца.

Когда луна была уже высоко, она провожала его до двери, ступая босыми ногами по холодному полу, и шептала:

— Радость моя! Радость моя!

— Милая! Хорошая!

Яркое яркое весеннеесолнце золотыми лучами ласкало міръ. Зеленѣла трава по склономъ горъ. Быстрый, могучій Днѣстръ мчалъ свои мутныя волны туда къ морю. Сверкая серебромъ на солнцѣ, проносились по нему льдины. Повеселѣвшія горы смотрѣли прямо въ небо.

Борисъ Федоровичъ шелъ по берегу со своимъ инструментомъ, впитывалъ въ себя окружающую красоту и не могъ сдержать своего восторга.

— Леонтій!? А вѣдь хорошо жить на свѣтѣ!? обратился онъ къ своему рабочему, молодому, стройному со смеющимися глазами хохлу, постоянно носившему его инструментъ.

— А якъ же! Гарно!

Ушли они съ изысканіями уже за далекій поворотъ, что виденъ отъ села Непоротова, и, возвращаясь домой, имъ приходилось дѣлать верстъ восемь, девять, Сергѣй Александровичъ ѣздилъ внизъ и на Плитовскомъ винокуренномъ заводѣ, теперь, во время войны, не работавшемъ, снялъ помѣщенія для нихъ и рабочихъ.

Усталый физически, Борисъ Федоровичъ возвращался домой съ пѣвучей радостью въ сердцѣ.

Солнце сѣло. На красномъ горизонтѣ запада четко рисовались горы, съ причудливо набросанными на вершинахъ огромными, разъѣденными дождемъ и солнцемъ, камнями. И хотѣлось итти туда, из вершину горы, встать вонъ на тотъ огромный, выше всѣхъ лежащій, камень и кричать людямъ о счастьѣ любви, о радостяхъ солнца, о красотѣ весны, забыли они о всемъ этомъ: смѣшали съ грязью любовь, загородили каменными громадами домовъ солнце, не видятъ весны.

А тамъ, вонъ за тѣми горами, откуда въ тихія ночи доносятся глухіе раскаты орудійныхъ выстрѣловъ, о звѣрѣвшіе отъ крови люди, убиваютъ другъ друга, прокаливаютъ насквозь штыками грудь, гдѣ бьется вотъ такое же сердце, какъ у него. И нѣтъ, кажется, въ мірѣ голоса, который остановилъ бы ихъ, образумилъ…

Ужасъ!.. Какой дикій ужасъ!..

А на крыльцѣ школы щебетали радостно дѣти, какъ только-что прилетѣвшіе жаворонки въ небѣ, и Вѣра Ивановна была среди нихъ. До боли въ сердцѣ чувствовала она, какъ нужна ласка этимъ вихрастымъ, чумазымъ мальчикамъ и тихимъ, слезливымъ дѣвочкамъ. Вѣдь не видятъ они ласки дома отъ измученныхъ тяжелой работой своихъ родителей. Потому и вырастаютъ часто угрюмыми, злыми, смотрящими на всѣхъ, какъ на враговъ. Чувствовала она эго и ласкала, то гладя по непокорнымъ вихрамъ, то теребила за пухленькія, розовыя щ ечки и смѣялась, зараженная ихъ смѣхомъ. А они, перебивая другъ друга, разсказывали ей, кто о маленькихъ, смѣшныхъ, розовыхъ поросяткахъ, кто о ягняткахъ, кто о жеребеночкѣ. Рады были они, чувствовала своимъ дѣтскимъ сердцемъ, что Вѣра Ивановна такая хорошая, что и ей такъ же хорошо, какъ и имъ. И не хотѣлось итти въ темный, пыльный классъ.

Вечеромъ студенты стали собираться, къ предстоящему на завтра отъѣзду. Укладывали свои скудные пожитки, кто въ чемоданчикъ, кто въ скрипучую корзинку, оставляя только самое необходимое, чтобы переночевать.

Было уже поздно, когда Борисъ Федоровичъ вышелъ на улицу и направился къ школѣ.

Дулъ сильный, холодный вѣтеръ. Жалобно скрипѣли высокія, старыя ветлы. Въ садикахъ, возлѣ хатъ, бились, постукивая голыми вѣтвями, яблони. Черныя, разорванныя тучи быстро неслись по небу. Луна, на мгновеніе вырываясь изъ за тучъ, освѣщала и улицы, и хаты, и сады и снова пряталась за тучи. Тогда дѣлалось темно, жутко, непріютно на пустынныхъ, молчаливыхъ сонныхъ улицахъ села.

— Ты что такъ поздно, Боря? — встрѣтила его Вѣра Ивановна — я ждала ждала; ты, вѣдь, знаешь, какъ долго тянется время, когда ждешь!

— Знаю, Вѣрочка! Мы собирались. Завтра уѣзжаемъ отсюда.

— Я уже знаю, Боря! — мнѣ ученики говорили. Да что ты какой?

— Ничего. Такъ. Какая нехорошая ночь!

Пусть нехорошая! — я слышу, какъ воетъ вѣтеръ. Но это ничего. У меня такая радость ни сердцѣ! Не подумай только, что это потому, что ты уѣзжаешь! Нѣтъ. Это очень больно для меня! Я вѣдь всегда знала, что ты уѣдешь. Я даже ничего вотъ о тебѣ не знаю: откуда ты пришелъ, куда уйдешь; да мнѣ и на надо знать! Ты такой ласковый, хорошій. Ты такъ много принесъ мнѣ счастья! Теперь вотъ я понимаю то, о чемъ ты мнѣ говорилъ. Я сижу по цѣлымъ часамъ на солнцѣ, когда кончаются занятія, смотрю на далекія горы, на молодую травку, и мнѣ такъ хорошо! А какь любятъ меня дѣти! Они стали прилежныя, хорошія…

— Милая моя, Вѣрочка! Ты знаешь, какое неповторяемое счастье ты доставила мнѣ тѣмъ, что сейчасъ сказала! Жизнь должна быть радостью, а любовь счастьемъ, лучистымъ, чтобы не только самъ чувствовалъ это счастье, но чтобы и всѣмъ окружающимъ было около тебя тепло, радостно! Эго истинная, великая любовь, Вѣрочка!!!

Онъ цѣловалъ ее, а по длиннымъ рѣсницамъ у нея катились слезы радости…

Уже свѣтло когда она вышла провожать его на крыльцо. Сѣроватый сумракъ оттѣнялъ ея глаза темными, большими кругами Она обняла его крѣпко-крѣпко за шею, цѣловала въ губы и шептала:

— Солнце мое! Радость моя! Любимый мой! Прощай!

Уже скрылся онъ за поворотомъ улицы, а она все стояла и смотрѣла туда, гдѣ онъ скрылся. Вѣтеръ трепалъ ея волосы, обзивалъ вокругъ ногъ черную юбку. И казалось ей, что несется она вмѣстѣ съ вѣтромъ все дальше и выше, — дальше и выше.

Холодное сѣрое утро. Низкія, лохматыя тучи, задѣвая за горы, ползутъ по небу. Мелкій дождь, то пойдетъ, то перестанетъ, то вновь пойдетъ, тягучій, безконечный. Мутныя, сѣрыя волны Днѣстра съ бѣлыми гребнями мрачно налетели на камни. И весь онъ непривѣтливый, хмурый, темный. Почернѣвшія отъ дождя и тучъ горы угрюмо стояли кругомъ.

Инструменты, пожитки, сами студенты и рабочіе размѣстились уже на приготовленныхъ лодкахъ:

— Отваливай! — крикнулъ Сергей Александровичъ.

И семь лодокъ, одна за другой, нагруженныя почти до бортовъ, медленно, прыгая по волнамъ, поплыли внизъ.

На берегу собралось кучка мѣстныхъ крестьянъ.

А тамъ въ саду, выходящемъ къ самому берегу, вся въ черномъ, прислонившись къ дереву, стояла учительница.

И никто, кромѣ Бориса Федоровича, не замѣтилъ ее.

 

Апрѣль 1918 годъ. Дм. Перепелкинъ.

Джерело: Перепелкин Д. Случайная встреча. Рассказ // Эстетика: Еженедельный литературно-художественный журнал / Издание группы безработных интеллигентов. – Пенза: Типография Совета рабочих и Крестьянских депутатов, 1918. – С. 4-6.

 

Залиште свій коментар